Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

старый

Хранить вечно...

Про неразумных мальчиков и невинных пленных немцев. Что-то резануло... Есть книга с анализом прослушки разговоров между собой тех самых "невинных" немецких солдат в плену. Нет, не нашей прослушки. Союзнической... Но там много и про восточный фронт...
Так вот то, что ниже - это типа ... предисловия к книге...
.
«Я слышал о двух пятнадцатилетних мальчиках. Они были в военной форме и стреляли вместе с остальными. Но их взяли в плен. Мне рассказывал капрал в больнице. Они были одеты в солдатскую форму, так что это можно было. Я сам видел двенадцатилетних мальчиков в русской армии, которые носили форму - там, во фронтовой полосе. Мы как-то (захватили) русский военный оркестр и играли они чудесно. Это было бы слишком для тебя. В их музыке была такая глубина чувства и тоски, она будила в воображении картины безграничности России. Это было потрясающе, это взволновало меня до предела. И это был военный оркестр. Чтобы вернуться к истории, тем двум мальчикам сказали повернуть на запад и идти туда. Если они попытаются убежать в лес за поворотом, то получат пулю. Но едва они скрылись из вида, как спрыгнули с дороги и в мгновение ока исчезли. Искать их немедленно отправили большой отряд, но они не могли найти их. А потом этих двух парней поймали.  Тех самых двоих. (Наши люди) поступили по правилам и не убили их там же и тут же, но забрали их потом – перед концлагерем. Теперь-то было понятно, что они такое. Их заставили выкопать себе могилы, две ямы, а потом одного из них расстреляли. Он не упал в могилу, он упал вперед. Другому было сказано столкнуть первого в яму, до того как его самого застрелят. И он сделал это, улыбаясь - пятнадцатилетний мальчик! Они все фанатики и идеалисты!» (перевод мой с английской версии - АСъ)
.
Еще небольшие переводы оттуда, например, здесь и здесь
В общем, почитайте, что есть...
И ведь даже имен этих пятнадцатилетних мальчишек никто не знает и не узнает! Никогда.

PS Спасибо Мирославе Бердник за напоминание о книге.
Пестун

А Омск-то чем им не угодил?

Читаю любопытную книгу McBride, "Barbarous Soviet  Russia". Мемуар американского корреспондента в 1919 году побывавшего в "варварской Советской России". Книга в общем-то доброжелательная и интересная. Людина шо Ленина видала и интервью у него брала - всегда интересна.

Однако, начинается книга подборкой картинок, озаглавленных "Впечатления простого человека о значении некоторых русских слов".

Причем, если изображенный на левой "Самовар, играющий на своей украине" - не потерял актуальности, то с Омском у меня когнитивный диссонанс... Может, они так Колчака представляли?



UPDATED: По результатам кулуарных изысканий пришел к выводу, что Омск является компиляцией созвучного англицкого слова "OX" ака "окс" ака "бык" с рекламой балета Конек-горбунок, прошедшего в рамках Дягилевских гастролей на Бродвее.
устал

Шекспир, Сонет 90

Странно. Все знают перевод этого сонета, сделанный Маршаком: "Уж если ты разлюбишь, так теперь - теперь когда весь мир со мной в раздоре..." Кто не читал, тот слышал - в пугачевском исполнении (или еще в чьем-то). Однако, читая сонеты в оригинале - я вдруг обнаружил, что у Шекспира в его тексте слово "любовь" ("love") отсутствует. Вообще. Более того, в начале сонета говорится не о любви, а наоборот - о ненависти!
[Нажмите, чтобы прочитать оригинал и перевод]
Then hate me when thou wilt, if ever, now
Now while the world is bent my deeds to cross,
Join with the spite of Fortune, make me bow,
And do not drop in for an after-loss.
Ah do not, when my heart has scaped this sorrow,
Come in the rearward of a conquered woe;
Give not a windy night a rainy morrow,
To linger out a purposed overthrow.
If thou wilt leave me*, do not leave me last,
When other petty griefs have done their spite,
But in the onset come; so shall I taste
At first the very worst of Fortune's might;
And other strains of woe, which now seem woe,
Compared with loss of thee, will not seem so.

Естественно после обнаружения такого безобразия захотелось сделать свою безобразную интерпретацию... Без любви.

Возненавидь! Коль так – тогда сейчас,
Сейчас - когда всё, во что верил - прахом
С судьбою заодно – заставь упасть
И не оглядывайся - посмотреть на плаху!
Когда печаль из сердца истекла,
Ты вслед – не приходи тупою болью.
Шквал ночью – утром дождь и мгла.
Неужто так задумано тобою?
Уходишь – уходи! Но не потом!
Любое зло приму теперь как милость,
Сколь их ни будь. Они – ничто,
Ведь худшее из зол уже случилось!
Всю горечь мира – чем ты будешь мерять?
Но потерять тебя – еще страшней потеря.
устал

Про Россию

Во Франции есть старинное двустишие:

Cet animal est tres mechant
Quand on l'attaque, il se defend.


В блестящем - по верности размера, трактовки и запаха времени - переводе Набокова это звучит так:

Животное сие — презлое существо
Обороняется, коль трогают его.


Ассоциация у меня возникла однозначная.
ангел

Орел vs Тризуб

У России величавой
На гербе орёл двуглавый,
Чтоб на запад и восток
Он смотреть бы сразу мог.


"Внезапный" срач вокруг этих стихов о российском гербе в украинской методичке по русскому языку заинтересовал меня. Я поймал себя на том, что не знаю какой ОФИЦИАЛЬНЫЙ символизм вкладывается в главный символ государства Украина - трезубец. С российским орлом все понятно - происходит из палеоложьей Византии и смотрит в "две башки-четыре глаза" на обе стороны света. А что такое тризуб? Шо це таке?

Беглый поиск тут же ввел в ступор. Нет официальной версии. Два исследователя - три мнения только в происхождении! Всего как утверждают - более СОРОКА версий. Ну а коли много - так и нет ни одной! Родом откуда Бог весть... Сам скажу - видел тризубы на камнях минойского дворца на Крите.

А "тризубые" детские стихи в аутентичных укр.методичках - куда большая прелесть, чем про нашего орлика!

Наш герб – тризуб. У ньому сила
Отця Небесного і Сина.
Уважно придивись до нього –
На Духа схожий він Святого.

или

Наш герб – тризуб,
Це воля, слава й сила;
Наш герб – тризуб.
Недоля нас косила...
.
В общем опять, то ль господня воля, то ль божья недоля.

Потом удивляются, что учителя в соседней стране методички воруют...
морда с глазом

Интервью с В.С.Пикулем

— Валентин Саввич, расспросить вас хочется о многом. Прежде всего о том, что вам дорого: каковы жизненные пристрастия и антипатии, что доставляет радость в творчестве?
— Пожалуй, самая дорогая реликвия, которая хранится у нас в доме,— моя бескозырка военной поры, На ней выведено название корабля—«Грозный». На нем я служил. Просто чудо, что эта вещь сохранилась, ведь все остальное пропало. И сколько живу, она со мной.
— Я вижу фотографию, на которой вы как раз в бескозырке. Сколько вам лет на этой фотографии, выглядите-то совсем взрослым человеком...
— Я снялся буквально через несколько дней после Победы. Мне тогда было семнадцать. А позади—два года флотской службы. Военной службы. Отсюда, наверно, и взрослость.
— О юнгах Северного флота вы позднее рассказали в своей автобиографической книге «Мальчики с бантиками». Скажите, какими вам запомнились ощущения подростка на войне?
— Мне было тринадцать лет, когда началась война. Пришлось пережить блокадную зиму в Ленинграде. Эта первая зима была самой тяжелой за все годы блокады. Голод, холод, все тяготы, о которых сейчас столько написано, пришлось испытать. Потом мы эвакуировались, я оказался в Архангельске, где отец был комиссаром на Беломорской военной флотилии. Свой день рождения 13 июля 1942 года— мне исполнилось четырнадцать—я ознаменовал тем, что убежал из дому во флотский экипаж.
[Spoiler (click to open)]
— Первый «взрослый» поступок?
— Пожалуй, да. Меня приняли, стал юнгой. Послали на Соловки, где я получил специальность рулевого-сигнальщика. В конце 1942 года уже принял присягу. А с осени 1943 года началась служба на эскадренном миноносце «Грозный». Вы вот спрашиваете об ощущениях подростка на войне. Что ж, отвечу. Опасность и смерть в отношении к себе поначалу не воспринимаешь. Думаешь: если беда случится, то не с тобой. Отсюда порой и мнимое бесстрашие, часто неосмысленное. Только со временем понимаешь, что стоял, как говорится, у самого края. И благодарен судьбе, что проявила милосердие. Ведь корабль, и ты вместе с ним, каждую минуту мог взлететь на воздух. А если накроет в шторм волной—тоже поминай как звали. Война нас, подростков, многим обделила. Зато в те годы мы очень быстро, порой незаметно для себя становились взрослыми. Что дало мне то время? Многое: дисциплинировало, приучило к порядку, научило дорожить временем, закалило. И в конечном счете вывело меня к моей профессии.
— Вы имеете в виду сюжеты, которые война подсказала?
— Не только. Но прежде еще об одной потере. Война отобрала у меня возможность учиться. А я всегда, с мальчишеской поры, так к этому стремился! И вот, демобилизовавшись после Победы, я оказался с пятью классами, без реальной возможности сесть за парту: приходилось зарабатывать на хлеб. Но тяга к знаниям не угасала. Прежде всего меня заинтересовала история тех краев, за которые приходилось сражаться и погибать—если не мне, то другим, моим товарищам. В памяти уцелело: голые скалы, шумящее море и вечно темное небо. И вот я стал изучать историю русского Севера, и вскоре край этот стал для меня оживать, наполняться событиями, людьми. А история русского Севера неотрывна от общей нашей истории. Так я пришел к изучению русской истории, которая лежит в основе большинства моих произведений. Вот совсем непростая связь войны и моей писательской профессии.
— И все-таки ваш первый роман, «Океанский патруль», был о войне. Значит, не отпускала она вашу память, вашу совесть...
— Это так. И иначе было бы, видимо, нечестно. В свой роман я вложил юношеские впечатления о войне. Но и потом к этим тяжелым годам обращался не раз. И обязательно вернусь еще. В замыслах роман о битве под Сталинградом. Хочу посвятить его памяти моего отца.
— Валентин Саввич, извините, пожалуйста, а какой была его судьба?
— Он пошел добровольцем в морскую пехоту. Долгие годы я знал только, что он пропал без вести под Сталинградом. А несколько лет назад получил письмо от краеведов, которые уточнили обстоятельства его гибели. Защищая Дворец пионеров, он был тяжело ранен. Последний раз отца, окровавленного, видели на переправе, наверное, собирались эвакуировать вместе с другими тяжелоранеными. Материалов о Сталинградской битве много, но предстоит еще большая работа, прежде чем решусь на эту книгу. Ведь Сталинград—своеобразный эпицентр второй мировой войны, и я хочу, чтобы моя книга была достойна тех, кто не щадил себя в тяжелых боях на Волге.
Пикуль

— После первого романа у вас был длительный перерыв. Что дало толчок к новой работе?
— Да, долгое время я буквально не мог работать. Мне казалось, что как исследователь я уже закончился. Но тут меня снова выручила История. В этот период писатель Сергей Сергеевич Смирнов занялся поиском материалов и свидетельств о героической обороне Брестской крепости. Слушая его выступления, читая его статьи, я подумал, что нечто подобное мне уже встречалось. Где? И тут я вспомнил: героическая оборона Баязетской цитадели в 1877 году! Тогда гарнизон русских солдат стойко выдержал осаду противника, лишившись самого главного в турецком пекле— воды. Так родился мой первый исторический роман, «Баязет». Затем началось освоение целины в нашей стране. И мне захотелось рассказать читателю, в каких условиях освоение целинных земель происходило до революции, ибо попытки заселения пустынных земель делались и раньше. Так появился двухтомный роман «На задворках империи». Как видите, в своих исторических романах я отталкивался от современности.
— Не совсем удобно задавать известному писателю такой вопрос, и все же он возникает: как вы восполнили для себя те недостающие школьные классы?
— Что ж, вполне закономерный вопрос, и ничего неудобного в нем нет. Знаете, один критик написал в своей работе: «У Пикуля нет законченного образования—ни исторического, ни филологического». Он прав. Да, никакого диплома я не получил, всю жизнь был самоучкой. Но никаких комплексов от этого не испытываю и необразованным себя не считаю. Вот прочитайте, пожалуйста, эти строки, которые отпечатаны на машинке и прикреплены над моим рабочим столом. Эти слова Писарева стали для меня программными: «Кто дорожит жизнью мысли, тот знает очень хорошо, что настоящее образование есть только самообразование и что оно начинается только с той минуты, когда человек, распростившись со всеми школами, делается полным хозяином своего времени и своих занятий». День, в который я не прочту 150—200 страниц нового познавательного текста, я считаю для себя потерянным.
— Но не читаете же вы для выполнения своего дневного «плана» все подряд—лишь бы «норму» выполнить?..
— Был грех: когда-то читал именно так—запоем, все подряд. В юности это, наверное, свойственно многим. Я, например, знакомился с древнеримской классикой, хотя она лежала очень далеко от моих увлечений. Катулла люблю и помню, к примеру, до сих пор. Но с возрастом приходишь к жесткому отбору, бессистемное чтение уже не может устраивать. Я отдаю себе отчет в том, что мой опыт вряд ли кого-то научит. Каждый человек, я в этом убежден, должен сам прийти к систематическому чтению, которое не развлекает и не отвлекает человека, а наполняет его. Вот и все «секреты» моего самообразования. Между прочим, когда я работаю над какой-то темой, то допускаю для себя лишь чтение, идущее в одном фарватере с ней.
— Есть писатели, которых вы перечитываете?
— Вновь и вновь возвращаюсь к произведениям Салтыкова-Щедрина, преклоняюсь перед ним, как перед мастером прозы. Часто перечитываю «Былое и думы» Герцена и, наверное, буду делать это еще не раз. Из советских писателей люблю Малышкина, особенно «Севастополь» и «Люди из захолустья». У этого писателя я многому научился. В последние годы запомнились «Полководец». В. Карпова и «Капитан дальнего плавания» А. Крона, «Портреты» Дм. Жукова.
— Валентин Саввич, а ведь вы тоже популярны, ваши произведения нарасхват...
— Думаю, популярность моих книг объясняется прежде всего громадным интересом к нашей истории. Об этом говорят и письма читателей, которые я получаю. Если это так, то считаю свою работу ненапрасной. Ведь настоящий патриотизм стоит именно на знании, глубоком знании истории своего народа, на его лучших традициях. Молодой человек без такого воспитания—что дерево без корней. Когда сталкиваешься со схематичным, упрощенным взглядом на те или иные исторические события, преподанные школьными учителями, иногда невольно думаешь, что подобные уроки скорее могут отвратить от литературы и истории, чем привить интерес и любовь к ним.
— Валентин Саввич, а есть ли в исторической науке темы, которым вы отдаете предпочтение?
— В истории я люблю неосвоенные темы, люблю героев, которые или совсем забыты, или о которых вообще мало упоминалось в литературе. На протяжении многих лет я пишу серию романов из русской истории, начиная со смерти Петра I в 1725 году до восстания декабристов в 1825-м. Если читатель выстроит эти романы в хронологическом порядке, он будет иметь представление о русской истории на протяжении столетия. Сейчас мне осталось завершить эту серию последним романом — «Аракчеевщина».
— Если бы вам пришлось совершить путешествие в прошлое, какую эпоху, еще не исследованную до конца, вы бы выбрали как писатель-историк?
— Пожалуй, время нашествия на Российское государство шведских полчищ Для меня в этой эпохе есть много загадок и «белых пятен», которые хотелось бы разгадать. Возможно, когда-нибудь я займусь этим временем всерьез. Нам ведь кажется, что все основные события Северной войны закончились на Полтаве. А это совсем не так. Многие события этого периода пока остаются в тени. Такие, как, например, первые шаги русской дипломатии при дворах Европы, когда она училась—и успешно—побеждать без оружия... Этой эпохи я едва коснулся в одной из своих миниатюр. А было бы интересно сопоставить две исторические фигуры—Петра I и Карла ХII. Петр I посвятил Северной войне все свои зрелые годы. Ведь она началась, когда он был совсем юн, и закончилась за четыре года до его смерти. В эти годы Петр I превратился в крупнейшего политического деятеля, полководца, дипломата. А «железная башка», как прозвали Карла ХII турки, так никогда и не снискал себе славы на дипломатическом поприще, и он, безусловно, любопытная историческая личность.
— Каким образом вы даете оценку тем или иным историческим личностям, событиям, как отбираете факты?
— Я никогда не описываю ни одного исторического факта, пока не обнаруживаю его в разных источниках, не найду разночтений во взглядах на то или иное событие или личность. Только суммируя эти разночтения и раздумывая над ними, я вырабатываю свою точку зрения на то или иное событие.
— Обращаетесь к архивным розыскам?
— Да, в моей комнате собрана довольно большая библиотека. В ней бесценные сведения, они помогали мне в работе и над прежними историческими романами, и над книгой, которую я, к примеру, недавно закончил,— роман «Каторга». В нем затронут небольшой, но, на мой взгляд, незаслуженно малоизвестный читателям эпизод—оборона острова Сахалин в 1905 году от японской интервенции. Оборону держало народное ополчение, состоящее из каторжан. Мы сталкиваемся здесь с парадоксальным явлением: казалось бы, кто будет защищать тюрьму, в которой сидит? Но земля-то русская! И патриотический порыв здесь одержал верх над всеми иными чувствованиями. И вот рядом с надзирателями сражаются—и героически!—каторжане. Эти отряды вели неравные бои против японских вояк, которые высадились на юге и севере острова. Как героев их встретили в Николаевске-на-Амуре. По амнистии они были освобождены, многих из них наградили орденами.
— Валентин Саввич, ваш режим, насколько известно, довольно необычен: бодрствуете ночью, спите днем. С чем это связано?
— Конечно, с работой. Я все в своей жизни стараюсь подчинять ей—слишком много замыслов, и не так уж много осталось времени для их осуществления. Это пошло еще с той поры, когда я только начинал писать. Для меня поменять день с ночью оказалось нетрудно. Ведь на корабле если не вахта, то все равно несколько раз за ночь поднимут—то приборы протереть, то лед сколоть... Люблю работать ночью: тишина, ничто не беспокоит.
— Интересно, а как вы отдыхаете?
— Перехожу из одной комнаты в другую. Нет, серьезно. В соседней с кабинетом комнате находится коллекция русского портрета, которую я собираю уже тридцать лет,— репродукции, картотека к ним. Она требует, конечно, много внимания и сил, но для меня это лучший отдых. Переключаюсь, скажем, с одной эпохи, над которой работаю, на другую. А если уж совсем устану, иду на «камбуз»: там тоже книжные стеллажи, и можно что-то почитать.
— Я вижу портреты не только в одной комнате. Они у вас развешаны по всей квартире...
— Максим Горький говорил, что всем хорошим он обязан книге. Я мог бы это повторить, добавив к книгам еще и живопись.. Она зачастую создает настроение, необходимое для работы. По-моему, труд писателя и труд художника в чем-то схожи. Я, например, в своей работе не раз исходил из каких-то представлений, которые подсказала русская живопись.
— Валентин Саввич, в конце беседы мне хотелось бы вернуться к тому, с чего она началась: каковы ваши человеческие притязания и как вы понимаете слова «гражданская позиция»?
— Гражданственность—это прежде всего честность. Полностью отвергаю зависть—это дает человеку независимость. И вообще, по-моему, зависть смыкается с обывательским подходом к жизни. Сам я никогда не стремился к материальным ценностям, как машина, дача... Излишек денег всегда тратил на книги.
— Да, кстати, и каково оно, по-вашему, лицо обывателя?
— А у него нет своего лица. Он ведь всегда подражатель. Но не высоким идеалам, а чему-нибудь попроще. Берет пример с того, у кого мебель получше, ковер пошире, местечко «потеплее». Я ненавижу фразу «А чем мы хуже?». В ней, по-моему, и заключено кредо обывателя, который суетится по всякому мелкому поводу.
— И последний вопрос: вы счастливы?
— Да, я считаю свою жизнь счастливой. Каждый день приносит мне радость познания нового. Ради этого я живу.


Источник - неизвестен. Вырезка из журнала пролежала в книге много лет... Из уважения к писателю проверил - в сети такого интервью не было. Отсканировал и выкладываю.
морда с глазом

Иль перечтите "Горе от ума"

«…не вполне выраженные мысли или чувства тем более действуют на душу читателя, что в ней, в сокровенной глубине ее, скрываются те струны, которых автор едва коснулся, нередко одним намеком,— но его поняли, все уже внятно, и ясно, и сильно»  А.С.Грибоедов

Я люблю гениальные произведения. В них в одной фразе может оказаться столько «струн», что хватит на симфонический оркестр!

Предложите тем, кто рядом, продолжить «Блажен, кто верует …». Многие (очень многие!) скажут «…легко ему на свете».  На самом деле у Грибоедова:  «…тепло ему на свете». Почему? Ведь «легко» просится и, кажется, отражает смысл, заложенный в афоризм. Размер стихотворный тоже не меняется. Почему вместо слетающего с языка «легко» вдруг появилось неожиданное «тепло»?

У гениев «просто так» ничего не бывает. Фраза эта тоже умеет много гитик.

Блаженны – так начинаются заповеди из Нагорной проповеди.

Блаженны нищие духом, ибо ваше есть Царствие Божие.
Блаженны алчущие ныне, ибо насытитесь.
Блаженны плачущие ныне, ибо воссмеетесь.
Блаженны вы, когда возненавидят вас люди и когда отлучат вас, и будут поносить, и пронесут имя ваше, как бесчестное, за Сына Человеческого. Возрадуйтесь в тот день и возвеселитесь, ибо велика вам награда на небесах.

Среди них, блаженных по Евангелию от Луки  – есть нищие духом, но нет верующих, нет, тех, кто верует. Чацкий в своей шутливой фразе - дополнил Христа? Едва ли. Грибоедов не вкладывал в него ни религиозности, ни, Боже упаси, афеизму -  «на словах». Это Фамусов Господа поминает к месту и не к месту, а Александр Андреич – один раз, и то всуе, призывая господню кару на чрезмерно франколюбивых «княжон».  Так с чего бы этот явно евангельский отсыл в гениальном афоризме из гениальной комедии?

Помните ли вы, что в Евангелии от Луки перечисление тех, кто блажен, продолжается перечислением тех, кому – горе.

Горе вам, богатые! ибо вы уже получили своё.
Горе вам, пресыщенные ныне! ибо взалчете.
Горе вам, смеющиеся ныне! ибо восплачете и возрыдаете.
Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо! ибо так поступали с лжепророками отцы их.

Нет среди них тех, кому горе – от ума… Вот она – эта перекличка! Кому блаженство – кому горе!

Но. Что же суждено от Бога Чацкому по мнению Грибоедова – блаженство или горе? Или и то и другое. А может быть это одно и то же? Грибоедов обращает Чацкого за время комедии из смеющегося вначале – в нищего духом и плачущего сердцем в конце комедии. Гордыня Александр Андреича унижена и уничтожена, смех его обращен в страдание. Но по Нагорной проповеди нет горя ему от Бога  – ибо не говорят о нем хорошо, но возненавидели его люди – и отлучили его.  Значит дали – блаженство по Божьему завету.

Увы. Так, но не так. Не получается по Грибоедову блаженства для Чацкого. Не верит он! Не про него сказано «кто верует»! Да и вера у Грибоедова в этой комедии – не Вера с большой буквы, а вера с маленькой. Громкие фразы со словом "вера" Грибоедов и приписал-то двум таким меленьким персонажам как Репетилов и Заболоцкий. Обесценил слово.

С блаженством в этом смысле еще более сложно. Про него говорит Грибоедов еще раз в не менее громкой фразе Чацкого: «Молчалины блаженствуют на свете». Такой вот итоговый ответ судьбы на его изначальную шутку-афоризм: «Блажен кто верует…». Молчалин – верует? Во ЧТО?!!! Тогда за что ему блаженство? За нищету духа? Не знаю. Может быть, здесь-то и таится самый глубокий пласт смыслов комедии - бывает ли несправедливость от Бога? Для человека начала 19 века такое сомнение в Господе - это революция для самого себя. Вот такие "струны" души...

Однако, между двумя  фразами вопроса-ответа Чацкого на тему блаженства у Грибоедова есть еще и пожелание Фамусова:  «Не блажи!» Странно, да? Грибоедов сцепил сильно отличающиеся семантические поля для блажи-блаженства.  Когда блаженный – это и счастливый, и слабоумный, и самодурный… Какой же?

Вот тут и появляется «тепло» вместо «легко». То, что быть блаженным и верующим – нелегко, вы уже почувствовали.  Поэтому и нет этого «легко» в афоризме! Тогда, что же это за награда за веру блаженным присуждается Грибоедовым – вместо легкости бытия? Что за тепло?

Тепло –противоположность холоду. Холод же в комедии – это не за окном. Это в  душе и в сердце.

...Убийственны холодностью своею!
Смотреть на вас, вас слушать нету сил.

...Пущусь подалее простыть, охолодеть.
Не думать о любви, но буду я уметь
Теряться по свету, забыться и развлечься.

Опять сложность! Видно теперь, что холодность – не однозначно плохо. Когда-то она  убийственна, когда-то спасительна. А тепло? Его ценность для человека однозначна ли? Блажен ли тот, кому тепло? К кому питают теплые чувства – счастлив ли? Или всего лишь - глуп? Может быть, это зависит от того, откуда - тепло.

Кстати, а кто действительно источает это тепло? Откуда и где оно?  Тепло ему – «на свете». Вроде бы здесь второго смысла нет. Свет=мир. Тепло ему «на свете» – значит «везде». Ан нет. Холодность аристократического света, как устойчивое словосочетание тогдашнего времени  – это холодность очень малой части мира. Эта часть мира -  тот самый свет (высший?), который осмеял блаженного Чацкого. Вы скажете, что  тогда было бы не «на свете», а «в свете», но этот скрытый смысл – на то и скрытый, чтобы не бросаться сразу в глаза. Читатели-современники Грибоедова такую ассоциацию почувствовать должны были сразу. Это ведь их «холодный свет» – мелькнул здесь, сопровождаемый пушкинским (явная аллюзия!):

Блажен, кто с молоду был молод,
Блажен, кто во-время созрел,
Кто постепенно жизни холод
С летами вытерпеть умел...

Вот так и получается, что «Блажен кто верует - тепло ему на свете» из простенькой фразочки-шутки превратилось в афоризм с множеством скрытых смыслов и острых ассоциативных связей. Будьте осторожней, его употребляя. И перечтите Горе от ума.

Или Женитьбу Фигаро.
морда с глазом

Работа над ошибками

Писал я с подачи Мирославы Бердник об существе, запустившем петицию с требованием снести памятник Пушкину в Тернополе.

Пушкин

Рад сообщить, что "файно мисто" показало: оно не только файно, но и разумно. Петиция пушкиноненавистника набрала всего 268 голосов из требуемых 300.

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,
И назовет меня всяк сущий в ней язык,
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой
Тунгуз, и друг степей калмык.

Тернопольцы не погнушались остаться в списке. Искренне рад за них. Спасибо!

Более того:

1. Официально зам.гор.головой было отвечено, что Пушкин под декоммунизацию не попадает. Логично...

2. Навстречу была пущена петиция с требованием "запретить демонтаж памятника Пушкина", которая на сегодня набрала на один голос, но БОЛЬШЕ, чем предыдущая.

Впрочем, ложка деготку есть. Аргументация защитников Пушкина дословно звучит в том числе так (в переводе): "Это украшение города и, по нашему мнению, неважно, что он русский поэт".  Чувствуете? Неважно, чей поэт - зато стоит красиво. Даже русский - если красиво, то пусть-таки стоит.

Ладно, не буду придираться. Просто повторю - спасибо тернопольцам, не потерявшим разум.
морда с глазом

АрТи

Нечасто бывает такое, как сегодня: в честь ужасной погоды и ужасного самочувствия я нахожусь в комнате с работающим телевизором, который кто-то другой не очень вдумчиво переключает время от времени, а я даже обращаю внимание на  меняющиеся сюжеты на экране...

Таки ж... Самое приятное впечатление из "просмотренного" - канал Раша Тудей. АрТи. RT. Конкретно, интервью Ларри Кинга у Кейт Бэкинсейл. Насколько приятно смотреть и слушать двух умных профессионалов - на картинке, поданной столь же профессионально! Обидно, что помимо принадлежности канала, в этом интервью не было ничего специфически "русского" - разве что упоминание, что Кейт изучала русский и русскую литературу в Оксфорде. Но зато "обрамление" из передач до и после - о нас или от нас. Где наша позиция доводится достаточно ясно, но тоже очень профессионально.


В общем, я остался более чем доволен, как вкладывают мои налоги в пропаганду России за рубежом.

Тем, кто смотрит ящик более регулярно и еще не знаком с Russia Today - рекомендую этот канал, как весьма добротный!  Пиарю. Тупо и в лоб.
устал

Хорошо забытое старое

Все праздники провел в больнице... Неожиданно и невовремя.

Зато прочитал, лежа под капельницами, чортову уйму классики, для которой раньше просто не хватало времени.

Например, "Пер Гюнт" Ибсена. Ниже отрывок.

Ничего не напоминает ситуация? Для отвязки от исходного (впрочем, выдуманного Ибсеном) названия "бедного оккупированного" народа и жестоких народов-"оккупантов"  - вместо них поставлены звездочки.

                        ...Уничтожена свобода
                       ***********ского народа.
                       ********ы и *********ы
                       Как пошли переселяться.
                       Нам неся свою культуру,
                       Нами принятую сдуру,
                       Так легло на наши плечи
                       Совмещение наречий.
                       А когда-то наши страны
                       Населяли обезьяны,
                       Властью радостно играя
                       Посреди родного края,
                       Как явила их природа,
                       Так и жили год от года,
                       Сотни лет они рычали,
                       Как приучены вначале.
                       Наш язык первоначальный
                       Завершил свой путь печальный,
                       На столетия четыре
                       Ночь настала в нашем мире,
                       И могла ль чужая хватка
                       Не оставить отпечатка?
                       Смолкли древние звучанья,
                       Не слыхать нигде рычанья,
                       Ныне жребий стал суровым:
                       Надо пользоваться словом.
                       Вот над нами как глумятся!...
                         .................................

                       Я боролся за первичный
                       Наш язык, нам непривычный,
                       Трупу мнил вернуть дыханье,
                       Звал сражаться за рычанье,
                       Сам рычал, сыскавши вскоре
                       Дух рычания в фольклоре,
                       Но труды мои пропали.
                       Вот исток моей печали,
                   
И гениальная, почти пророческая - концовка эпизода:

                       ...Хоть Восток навек потерян,
                       Обезьянам Запад верен!